Текст

Северный ветер, нарушенные нормы и кафкианские сны. Публикуем фрагмент романа Маргариты Пальшиной о поколении восьмидесятых — о тех, кто рос на границе столетий.

Маргарита Пальшина — прозаик, поэт, сценарист, член Российского союза писателей, лауреат конкурсов «Кинохит», «Золотая строфа» и других. В прошлом году в журнале «Нева» был впервые опубликован ее роман «Поколение бесконечности» о тех, кто родился в восьмидесятые и взрослел на границе веков. Текст вошел в финал конкурса X международного литературного форума «Золотой витязь», о чем автор говорит так: «Золотой витязь на обложке — для меня метка безопасности. Потому что когда роман балансирует на грани закона и поднимает темы, о которых в обществе говорить не позволено, необходимо одобрение самой «консервативно-традиционной» премии Руси».

Предлагаем прочесть фрагмент романа, в котором герои видят сны о времени и возвращении, вечности и необратимости, исчезающем потолке и о том, что Флоренции не существует. 


«Между мирами» 

(фрагмент романа «Поколение бесконечности») 

Вокруг постели спящей расселись шесть человек. В изголовье на прикроватном столике лежала увесистая книга. Первый сидящий взял ее в руки, открыл на произвольной странице и зачитал: «Потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их»¹ 

Фразу повторяли по кругу, будто передавая друг другу и дополняя смысл интонацией. Скороговоркой и нараспев, глухо и звонко, криком и шепотом, восторженно и печально… Пока она не превратилась в мантру, в молитву. Не заполнила комнату, растекаясь по стенам, отталкиваясь от потолка, нагревая воздух до жара огня. Лица с шевелящимися губами приближались к лицу спящей. Голоса сливались в неотвязный бессмысленный гул.  

Она не слышала говорящих, смотрела их сны наяву. Порог между явью и сном исчез: она пребывала в комнате с побеленными известью стенами и одновременно в разных мирах. Так ощущается безумие  безысходностью, когда невозможно очнуться.

Сон Леры: «Возвращение»

Лере выдали сверток и сказали: «Ты должна отнести!» 

На стене начертили план города. Красной точкой выделили пункт назначения. Город выглядел незнакомым, что в свертке Лера тоже не знала. Но продолжала нести. С каждым сном сверток становился все тяжелее. Улицы поднимались и опускались. Переулки петляли. Здания в адресе то меняли таблички и названия, а то вовсе в них не существовало «пункта назначения» и никто не знал где. Трамваи, троллейбусы, мосты, перекрестки, проходные дворы, замкнутые площади. Солнце и дождь. Осенние шуршащие листья. Свежий снег и грязь под ногами. Она несла и несла сквозь времена. Не зная что, куда и зачем.  

Иногда ей казалось, что в пакете бумаги, иногда чудилось что-то звенящее и рассыпчатое, как драгоценности или старинные монеты.  

Этой ночью северный ветер бил в лицо, рвал во все стороны полы пальто. Лера запахнулась потуже, прижав к груди сверток. Шла по мосту, мимо со звоном и грохотом проносились трамваи. Мост дрожал под ногами и раскачивался. Лера, обмирая от страха высоты, хваталась за перила, останавливалась, закрывая глаза. Под мостом стелился туман, конца моста ближайшие метры не предвиделось.   

— Вам плохо? Вас подвезти? — спросил водитель из распахнувшейся рядом двери.   

Машина была черной обтекаемой капсулой, с тонированными окнами, внутри таких  чувствуешь себя замурованной заживо. Машина была подозрительной.  

— На мосту нельзя останавливаться, — сказала Лера.  

— Если сядете быстро, никто не заметит, что я останавливался, — ответил водитель.  

Лера в отчаянии посмотрела в бесконечность моста и села на заднее сидение. 

Из зеркала заднего вида на нее взглянули внимательные, но ничего не выражающие глаза.  Абсолютно непроницаемые. 

— Куда едем? 

Лера вынула сверток из-за пазухи и зачитала адрес.  

Водитель уверенно кивнул вместо ответа.  

«Кто он? — спросила себя. — Никто в городе не знает, куда мне нужно попасть, а он знает». 

Ехали долго, до самой окраины. Снег на полях вдоль дороги здесь лежал нетронутым, хотя в городе давно наступила весна и текли ручьи. Дорога упиралась в КПП перед прямоугольным серым зданием с бетонным забором. Водитель вышел из машины и за руку поздоровался с человеком в военной форме. Они что-то обсуждали между собой, то и дело оглядываясь.  

Лера сжалась на сидении. На секунду в сознании мелькнула дикая мысль, что в пакете — бумаги из зала суда. Ее собственный приговор.  

— Вы на месте, — сказал водитель, помогая ей выйти из машины. — Дальше вас проводят.  

Лера молча последовала за человеком в военной форме. Здание они обогнули, миновав парадный вход. За зданием располагались вольеры со сторожевыми псами, которые тут же взвыли и подбежали к сетке, чуя приближение людей.  

— Это здесь, — равнодушно сказал человек в форме и ушел, оставив ее наедине с взбесившейся стаей.  

Лера в каком-то оцепенении смотрела в их пасти, брызжущие слюной, блестящие, налитые кровью глаза, на когти царапающие сетку вольера… Не могла сделать ни шагу, ни вперед, ни назад.  

Вдруг сверток в руках зашевелился и промок. В воздухе резко запахло ковриками из подъезда ее детства, где бабушки-соседки вечно держали по пяток котов в одной квартире.  Лера сорвала упаковку. В руках ежился серый котенок. Тоненькое беззащитное тельце. Ей приказали убить самое дорогое, что у нее было, но она не могла этого допустить. Лера спрятала котенка за пазуху, повернулась спиной к вольеру и под вой и рычание собак твердой походкой зашагала прочь.  

…Проснулась оттого, что кто-то едва слышно, но упорно царапался в дверь квартиры. Лера сразу поняла, кто это, и решила оставить котенка себе.  

Налив ему молока в блюдце на кухне, смотрела, улыбаясь, как он нелепо и жадно лакает, а потом позвонила в адвокатскую контору и сообщила, что увольняется. Денег на накопительном банковском счете было достаточно, чтобы, лежа на диване и обнимая кота, читать книги до конца жизни. Вымышленные приговоры уже мертвых судей  несуществующей судьбе, которым незачем сопротивляться из последних сил.

Сон Алиски: «Необратимость»

Длинный обеденный стол решили поставить к стене, накрыть белой скатертью, украсить цветами, зажечь свечи. На блюда из разноцветного хрусталя разложили всевозможные яства, чтобы гости свободно подходили к нему и накладывали себе на тарелки кто что хочет, как на фуршете.   

Алиска — ей бы хотелось, чтобы ее звали иначе, но со временем привыкла к жестокому и пренебрежительному «эй, ты!», звучащему в лишней букве «к», как к чему-то само собой разумеющемуся, ей даже стало казаться, что иного отношения она не достойна — по первому звонку рванула к входной двери встречать гостей.  

— Ради бога, только не облажайся! И детей прибери из-под ног, — рявкнул вслед Максим.  

Алиса не помнила, по какому случаю муж собирал на званый обед важных персон: именины начальника отдела, серьезный контракт, выигранный тендер, но знала непреложную цель — повышение по службе. Все они, и Максим особенно, служили одному богу — золотому тельцу. Максим в семье — добытчик, а она — растратчица. Он ради семьи жертвует, а она своей неуклюжестью и непривлекательностью только и делает, что разрушает семейную крепость, воздвигнутую с таким трудом! 

Люди приходили и приходили. Алиса прислуживала без устали: вешала пальто, раздавала тапочки, провожала до двери в гостиную, недоумевая ее вместительности: народу по ее подсчетам собралось больше, чем на премьеру в театр. Наконец с последним гостем в комнату протиснулась и она.   

То, что увидела, было необъяснимо и жутко. Не просто страшное зрелище, а именно непонятое способно вызвать настоящий инстинктивный ужас — из самой глубины существа.     

— Поприветствуем хозяйку дома! — объявил человек в маске.  

Он должен был и мог быть мужем, но Алиса не признала говорящего. Как не увидела всех остальных. Как не узнала детей. На блюдах вместо угощений лежали разноцветные маски, и гости уже облачились в зверей и богов, чертей и птиц, насекомых и киногероев… И весь этот разношерстный мир зашевелился и поднял к мордам, лицам и клювам свечи в знак приветствия. Чокались свечами, как бокалами, и пламя переливалось через край.  

Алиса привалилась к косяку двери и продолжала смотреть, не в силах покинуть комнату. Воздух потрескивал, капал воск, видения медленно оплавлялись на пол, и вскоре гостиная превратилась в омерзительную скульптуру из разлагающихся членистоногих монстров, в адово-колдовские фантазии Гауди. 

Во сне попыталась убежать из дома — и проснулась. «Повезло», — подумала, как ребенок. А Коста проснуться не смог…  

Первая оттепель. Свежая земля вокруг его изголовья будто дымилась. Алиса пересадила орхидею из горшочка в землю. Погибнет от холода, но не сразу, побудет с Костой вместо нее.  Когда-то он не позволил ей остаться рядом, и потому в дальнейшем разведенные, как мост, жизни складывались так уродливо и печально. В их первую семнадцатилетнюю ночь горячо целовала Косту, гладила, ласкала, но он не смог, у них ничего не получилось, и с тех пор ни разу не решились остаться наедине. Алиса в ту ночь поняла, что любовь — это случайная нежность, огромная, как мировой океан, но бессильная наполнить маленькие человеческие жизни. И не искала таковой более. Алиса мечтала иметь детей и выбрала Максима. Все одобряли ее выбор, кроме молчаливой матери. Беременной Алиса боялась, что мальчики, старший, а потом близнецы, будут похожи на отца, когда вырастут. Но они уже были им. Необратимо.

Сон Косты: «Вечный образ»

«Божьей милостью камень обратится в воск», — звучало во снах. Люстра раскачивалась под потолком, рассеивая по комнате горячие блики. Обессиленный он лежал у нее на коленях, как в стране чудес, не сотворив своего. «Микеланджело. Пьета», — увидел он два обнаженных тела взглядом потолочного солнца.  

«Что делать искусству, когда художник, сотворивший мир, давно умер, а образ его живет,  не меняясь веками? — задавались вопросами искусствоведы в книгах. — Ничего, — отвечали сами себе, — начинать все сначала, и чтобы колесо не уставало вертеться».    

«Смысл лежит за пределами вашего мира, — убеждали тени во снах. — Шагни за порог окна в ночь — и обретешь больше, чем потеряешь».    

Коста искал смысл во всем: в рок-музыке и кислотных клубах, в репродукциях картин из журналов и собственной неумелой графике, в поделках из дерева и Алискиных мягких руках. Но не мог проникнуть за невидимый восковой слой, заменявший миру вокруг целлофановую обертку, не мог сорвать, соскоблить с самого себя пленку окалины и расправить плечи. Оскопленный творец.  

В гробнице Медичи он подходил к скульптуре Микеланджело, а оказывался перед зеркалом в современном зале какого-то провинциального музея. Постмодернистский сон, где тела Мадонны и Христа были выполнены художником из разноцветных стекол. Инсталляция начинала вращаться, сначала медленно, потом ускоряясь, сверкая до боли в глазах: радужные отблески, отражения, бесконечность. Помещение вокруг как единственная опора реальности во сне растворялось в нестерпимо ярких бликах, и он физически ощущал бескрайнее одиночество летящей или падающей в открытом космосе планеты.  Коста хватался руками за невидимый рычаг, чтобы остановить коловращение, но рука вытягивала из конструкции длинный язык бумаги, похожий на магазинный чек: сколько же там было причудливых знаков и слов! арабской вязью, иероглифами, латынью… и последнее слово по-русски — «Тщета». 

Просыпаясь, под закрытыми веками он видел свой же отчаянный взгляд — как из черного квадрата зеркала.  

Просыпался в кромешной тьме. Ждал, что кто-нибудь зажжет ему свет. И не дождавшись, тянулся сам — к прикроватному шнурку от лампы. В больнице такие предусмотрены для лежачих больных. Или тех, кого насильно заставляют лежать, привязывая к кровати.  

Свет ослепил ненадолго. Коста достал из-под матраса наполовину исписанную и зарисованную школьную тетрадку, ручку и дописал P.S.: «Флоренции не существует».

Сон Марата: «За рассветом»

В детстве Марат не верил в мир, существующий за пределами видимости. И в каком бы возрасте ни засыпал, окружающий мир уходил вместе с ним куда-то на ночь, исчезал до рассвета и рождался каждое утро, новый, неведомый, когда открывал глаза. Не Марат существовал в мире, а мир исходил из него. Где-то в глубине души знал, что его земля умрет вместе с ним и потому невозможно оставить на ней хоть какой-нибудь след. И повзрослев, слушал чужие мечты о завещании, наследии и прочей бессмыслице с едва сдерживаемой улыбкой, какой одаривают особо наивных и глупых детей. Ни в юности, ни в зрелости не покидал пределы родного города, и не собирался, не думал уехать куда-либо, даже в отпуск. В детстве каникулы, а потом отпуска взрослой жизни проводил с братом на озере. Оба были страстными рыбаками. На природе сумрак, поселившийся в его квартире, рассеивался, и если прошлое не отпускало совсем, то не давило так сильно, словно выветривалось ненадолго. В доме от духоты не спасали распахнутые в морозный день окна, а на природе становилось светлее в душе, чище, прозрачнее. И горизонты будущего взмывали ввысь, как корабельные сосны.  

В лесу, у озера, он мог заблудиться и оторваться от преследования прошлого. Выйти за пределы видимости той, что уже никогда не вернется и потому не способна простить. Прощают живые, а Инга давно мертва 

Когда закованные в гранит набережные города или мрачная духота домашних стен начинали всерьез действовать на нервы, он ложился на диван у распахнутого хоть в зиму, хоть в лето окна, не чувствуя холода, не слыша барабанной дроби дождя, не внимая ничему вокруг, закрывал глаза и вызывал этот сон… 

Огненная полоска над озером, красные угольки костра, тишина, прерываемая редкими всплесками. Лето, озеро, лес, рассвет. 

— А что там, за рассветом? — спрашивал брата, тыча в пылающий горизонт удочкой, как указкой.  

— Другая жизнь, — отвечал Кирилл.  

Разговор во сне повторялся в разных вариациях, но с единым смыслом. Если рыбы не догадываются о нашем существовании, это еще не значит, что нас нет. Может, они считают нас богами: сыплем в воду манну, ловим и караем неосторожных, вытягиваем на небесный берег. Они могут дотянуться и поцеловать небо, но на берегу им нечем дышать. И нам тоже незачем догонять горизонты. За ними — чужая жизнь, где для нас нет места.  

Во сне Марат бросал удочку и уходил бродить вдоль берега. Шел на рассвет, далеко-далеко. Но всякий раз упирался в невидимую стену. Прочную, словно из непробиваемого стекла. Как слепой, он водил по ней руками, вверх, вниз, кругами. Надеялся нащупать лазейку в зигзагах береговых шхер, но стена изгибалась, как застывшая волна, не пускала внутрь и оставалась невидимой, недостижимой. Марат чувствовал себя пойманным, замкнутым, как в аквариуме, а кто-то недобрый наверху наблюдал за ним и беззвучно смеялся.  

Просыпаясь, слышал этот смех наяву. Не замечал, что и в жизни над другими смеется так же — не понимал, почему окружающих передергивает, стоит ему кому-нибудь улыбнуться. Впрочем, Марату давно уже не до смеха. Он рвался в сон и боялся, что там, за чертой, его заждались. Инга тоже водит по стеклу руками, и однажды, когда ладони их совпадут, стена, не выдержав разницы температур, треснет и разобьется. Крови не будет  в руках запылает рассвет.

Сон Джанет: «Источник» 

Джанет старательно поддерживала свет, оставленный Ингой во сне. Древесный дом был маяком в темном лесу. А маяк не может погаснуть. Он никого не спасет, но горит всегда, даже для тех, кто не видит далекий свет.  

Прошла сквозь анфилады комнат, зажигая по пути настенные и настольные светильники,  шагнула за порог  на поляну. Оглянулась. Позади возвышалось дерево  дуб с кленовыми листьями. Дубы и в природе умеют притворяться. Колдовское, шаманское дерево. Но как ему удается вместить внутри ствола, пусть и векового, целый замок? Иллюзия сумрачных пространств.  

Поляна перед деревом тоже была освещена. Джанет подумала, луной и светом из окна. В темноту леса уводила тропинка. Поколебавшись немного, решила пойти по ней, узнать, куда приведет. Лес редел полянами, пока не оборвался на берегу озера. Присела у воды. Волны тихонько накатывали на песчаный берег, что-то шепча и укачивая. Джанет впервые за много лет ощутила во сне покой. Темнота не пугала, от нее защищал тусклый свет, разливаясь повсюду, куда хватало взгляда. Джанет подняла голову и начала всматриваться в горизонт в поисках луны. Но горизонт тонул во мраке, а лунная дорожка по воде бежала от ее ног.  

Джанет проснулась, вмиг осознав, что единственным источником света в сумрачном мире была она сама.

Сон Романова: «Двоеточие» 

Самый яркий свет белого цвета. Кто-то видит в нем начало, кто-то конец. Евгений Романов увидел непреодолимость бесконечности, но продолжал вглядываться в пустоту до рези в глазах, до слез, пока невидимый, но ощутимый ветер во сне не прорисовал изгибы снежных барханов. Ветер не может дуть в пустоте, ему нужно от чего-то отталкиваться. У Романова получилось вылепить из ничего заснеженную пустыню. Первый шаг сделан.  

Далеко впереди маячила черная точка. Евгений представил себе человека, бредущего сквозь снега,  и испугался: не дойдет, замерзнет и никогда не очнется. Значит, нужно представить иначе: в черной точке  сдвоенный силуэт. Человек и его собака. Если рядом собака, то за него можно не беспокоиться. Оба доберутся домой, где тепло и горит камин, где их любят и ждут. 

«Меня ждут. Я и есть этот человек»,  подумал Романов.  

Но картина все равно оставалась безнадежно неполной.    

Евгений зажмурился и вновь всмотрелся в белую пелену. Точек должно быть две.  

Двое, каждый с собакой, ступают след в след, пролагая дорогу в снегах. Вчетвером они преодолеют все.  

Здесь стоило бы проснуться, но сон не кончался, не отпускал.  

«Счастливого конца не будет, любовники никогда не встретятся.  

Ибо каждый из них всегда находится у другого внутри»²,  зазвучала в ветре чья-то далекая пустынная песня. 

Евгений открыл глаза, увидел белый потолок над головой  и заплакал, впервые за много лет.

**** 

Проснуться в чужой квартире, чтобы ощутить: на земле мы все неместные, временные, преходящие, понаехавшие…, но у каждого  свой потолок, куда ни уезжай, ни беги от себя, и конца всем этим перевоплощениям потолка не будет. 

Отвернуться от мира лицом к стене. На стене увидеть картину. Впервые увидеть: не темную абстракцию, которую не знали, как повесить, где верх, где низ, без подписи художника. А портрет.  

Разгадку подарил солнечный свет весеннего утра. Лучи из окна падают на стол. На столе стоит ваза с полевыми цветами: маки, лютики, колокольчики, балаболки, цикорий  яркое разноцветье. Стол  в изголовье кровати. Девушка просыпается, кожа золотится и розовеет в утреннем свете. Картина называется «Пробуждение», и хочется всем сердцем поверить в лето.  

Кто знает, быть может, это и твой портрет, и если поверишь ему, потолок исчезнет.  

¹ Евагелие от Матфея. 7:14

² Джелаладдин Руми 


Метафизически литературно в наших в TelegramInstagram и Twitter


А также: 

Книги января: альтернативная Россия и молодая Америка


По вопросам сотрудничества пишите на info@literaturno.com