страна яблок

Текст

Арт: Говард Джейкобсон / newstatesman.com

В августе на русском выходит «Меня зовут Шейлок» Говарда Джейкобсона, написанный букеровским лауреатом в рамках проекта «Шекспир XXI века». Публикуем фрагмент романа.

Серию «Шекспир XXI века» издательства «Эксмо» открыл роман «Ведьмино отродье» канадской писательницы и феминистки Маргарет Этвуд, взявшей за основу шекспировскую «Бурю». Вторым вышел «Разрыв во времени» английской романистки, офицера ордена Британской империи Джанет Уинтерсон по «Зимней сказке». Энн Тайлер, Гиллиан Флинн, Ю Несбё, — каждый из этих известных авторов станет современным Шекспиром: издательство обещает более 20 книг со знаменитыми сюжетами в основе. В августе выходит «Меня зовут Шейлок» Говарда Джейкобсона, британского писателя и журналиста, лауреата Букеровской премии 2010 года.

Где можно встретить шекспировского героя, поговорить с ним и пригласить к себе домой на чашку чая? Герой романа Саймон Струлович встречает Шейлока из «Венецианского купца» на кладбище. У Саймона и Шейлока много общего: оба богаты, у обоих умерли жены, а дочери выказывают излишнюю независимость. И это только начало сложной дружбы.

Что можно ждать от автора, прославившегося юмористическими романами о британских евреях? Правильно: юмора, тонкой иронии и легкого издевательства над буквой Шекспира.

«Литературно» публикует фрагмент романа о современном Шейлоке.


И сколько времени человек пролежит в земле, пока не сгниет? [1]

А если человек этот — женщина? Не сгниет ли он еще быстрее?

Шейлок, безутешный супруг Лии, боялся, что дело обстоит именно так: кожа такая нежная, а кости такие хрупкие…

Чтобы процесс шел возможно медленнее, а Лия оставалась живой как для него, так и для себя, каждое утро Шейлок приходил к ней на могилу, приносил фиалки или незабудки, говорил, слушал — точно так же, как при жизни. Он завтракал в обществе жены — брал с собой термос крепкого черного кофе (ей нравился запах кофе) и сэндвич с сыром, завернутый в льняной носовой платок. Шейлока не беспокоило, что на Лию падают крошки — у него возникало чувство, будто он ее кормит. Он кормил жену и в ином смысле — делился тщательно отобранными сплетнями о друзьях и знакомых, сообщал новости о Джессике, которые отбирал особенно тщательно и рассказывал только хорошее: какая дочка стала взрослая, как похожа на мать. В те дни, когда Шейлок полагал, что благоразумнее избавить Лию от подробностей своей деловой жизни — умолчать о близкой катастрофе, о нависающей угрозе разорения, — он просто читал ей вслух. Не об Иакове и его овцах, не о Лаване, Агари и пророке Данииле. Эти аллюзии он приберегал для христиан, прекрасно понимая, что им не по себе слышать библейские истории из уст еврея. Круг их с Лией настоящего чтения — а когда жена была жива, они читали вместе почти каждый вечер, — был гораздо шире. Они тоже могли цитировать Вергилия и Овидия, знали, что такое Сцилла и Харибда, и обсуждали учение Пифагора о душе. Чтобы Лия не закоченела, Шейлок читал ей Петрарку и Боккаччо. Со временем прочел и «Аркадию» Филипа Сидни, и «Злополучного скитальца» Томаса Нэша, и «Эпиталамию» Эдмунда Спенсера. Понемногу они добрались до доктора Джонсона, Вордсворта, Диккенса, Достоевского, великих романистов Австро-Венгрии и Америки. Главное — держать Лию в курсе и не давать ей заскучать. Ей тоже нравилось все лиричное, саркастическое, а иногда и нелепое.

— Почитай мне комедию про человека, который превратился в гада.

— «Превращение»?[2]

— Нет, любовь моя, «Майн Кампф».

И они хохотали, как одержимые.

Тем из своего окружения, кто считал подобную привязанность к жене нездоровой, Шейлок доказывал, что все как раз наоборот: только общество Лии не дает ему погрузиться в уныние, этот распространенный недуг эпохи, для которого у него больше причин, чем у многих иных. Один охвачен необъяснимой грустью, другой — беспричинной усталостью… Что же, у Шейлока есть собственные соображения по поводу источника модной хандры. Однако для него самого, а ни за кого другого говорить он не может, жизнь стала бы невыносима, если бы хоть на одно ничтожное мгновение он позволил себе забыть ту женщину, которую любил с тех пор, как впервые увидел. Шейлок принес клятву и не отступится. У него никогда не было и не будет никого другого. Если из-за этого с ним порой тяжело общаться — так тому и быть. Кто сказал, что жизнь — нескончаемый маскарад, приправленный, разве что, краткими приступами грусти, которой с наслаждением предается толпа, возведшая в культ собственные чувства?

А если этот бесконечный траур плохо скажется на Джессике?

Шейлок не считал, что соблюдает траур. Как раз наоборот. Он проводил с Лией столько времени, что нужды в трауре просто не было. Шейлок прославлял свой брак, а не оплакивал. Где власяница? Где пепел? Разве он не приходит на кладбище каждое утро элегантный, точно жених?

Однако Шейлок знал, что просто уходит от ответа. Джессика, как он с гордостью рассказывал Лии, действительно подрастала. Иногда, встречая дочь на лестнице, Шейлок принимал ее за жену. У дочери есть право дарить и получать такую же безраздельную любовь, какой когда-то наслаждались и — пусть ей это кажется неестественным — до сих пор наслаждаются родители. Теперь ее черед.

Если кто-нибудь поднимал этот вопрос, Шейлок отводил глаза. Он отводил глаза, даже когда поднимал его сам, старательно глядя в противоположный угол своей совести. Ее черед! Какому же отцу приятно думать, что теперь черед дочери наслаждаться?

И с кем?

По логике их общества, Джессика была в безопасности. Дочь мерзкого жида! Да с такой кровью труднее найти девушке поклонников, чем уберечь ее от них. Кому нужно то, что принадлежит Шейлоку? Однако христиане не брезговали деньгами еврея, что бы ни думали о нем самом, и не побрезговали его дочерью. Разве позор смывается жаждой выгоды? Или, быть может, именно позор добавляет пикантности тому, чего они желают и что берут в долг, а если не могут взять в долг — просто выкрадывают?

Джессика была красивой девушкой. За ней наверняка ухаживали бы и ради нее самой, но только не в этом завистливом и алчном обществе, где каждый, кто еще не успел жениться на богачке, присматривал себе невесту с хорошим приданым. Шейлок не видел ничего неуважительного в том, что догадывался о мотивах дочериных поклонников. Наоборот, именно потому, что любил Джессику и видел — часто к собственному смущению — то, что видели в ней другие, он и стоял на страже ее счастья. Как раз любовь и делала Шейлока неловким. Мать справилась бы куда лучше, но матери Джессика лишилась. Да, дочь заслуживала мужского внимания. Однако Шейлок понимал: времена нынче стяжательские, еврейка — ценное приобретение, а венецианцы — коллекционеры.

Что ж, это у них в голове моральная каша, а не у него. Она заварена на их религии, вот и пускай расхлебывают, сколько душе угодно. Однако презрение Шейлока к двуличности христиан, которые проповедуют одно, а делают другое, не спасло его, когда пришлось решать, как вести себя с Лией. Не мог же он признаться, что Джессика сбежала — превратилась в изменницу, обманщицу и воровку. И тем более не мог открыть жене, что именно украла дочь.

Скрывать правду от Лии было для Шейлока мучительно — мучительнее ножевой раны, — что бы там ни делала сырость с ее телом. Ему казалось, будто он совершает предательство сердца.

Лия до сих пор ничего не знает.

Какое счастье, думает Шейлок, какое счастье, что Джессика сбежала тогда, когда сбежала.

[1] У. Шекспир, «Гамлет, принц датский». Акт V, сцена 1. Перевод В. Поплавского.

[2] «Превращение» — повесть Франца Кафки.


Говард Джейкобсон. Меня зовут Шейлок. Издательство «Эксмо», 2017.